Часть вторая

Глава 1

Врожденный иммунитет: человеческий организм наделен способностью сопротивляться микроорганизмам или токсинам любого типа, вредным для тканей и органов. Эта способность называется им­мунитетом.

У Холли всегда будет иммунитет против тех болезней, которые так легко, цепляются ко мне, Сегодня она, пах­нущая сиренью и арахисовым маслом, пришла навестить меня в клинике.

– Куда ты уходила? – спрашивает она меня, ее ясные бледно-серые глаза моргают от солнечных лучей, косо падающих в палату. Она подкидывает ногой скейтборд и натягивает повязку с головы на глаза.

Здравствуйте, меня зовут Жизель Васко. Мне два­дцать два года; и я поправляюсь после анорексии. Здравствуйте, меня зовут Год-В-Академическом Часть вторая-Отпуске-Теперь-Пытаюсь-Начать-Все-с-Начала. Здравствуй­те, меня зовут...

– Говорят, тебя уже можно отпускать домой.

Я знаю, только сделай колесо.

– Прямо здесь? – спрашивает она, притворно изум­ляясь.

«Здесь? Вэтой поганом месте, которое ты называешь домом?»

– Давай, сделай, а я сделаю, что ты хочешь.

Я иду за ней в коридор, где у лифта стоят и ждут мама с медсестрами. Я встречаюсь взглядом с мамой, у нее в глазах и просьба и настойчивость.

Холи делает два идеальных колеса, руки выгнутые, почти прямые, тело в виде звезды, на ногах разные носки, складками наползающие навысокие баскетбольные кроссовки, в каких Часть вторая ходят все ее четырнадцатилетние друзья.

– Ну, что мне теперь будет? – спрашивает Холи, вытирая нос напульсником, и ее серые глаза вызываю­ще смотрят на меня.

Я смотрю вниз на свои тощие ноги с узловатыми ко­ленками, которые так не похожи на Холлины: у нее ноги смуглые и в тонких светлых волосках, а мои бледные, ко­роткие и в царапинках от бритвы. Ноги у Холли крепкие, мускулистые, как два мощных ствола, и, если я буду креп­ко держаться за них, они меня выкувыркают отсюда.

Я опять смотрю вмамины сверкающие глаза.

«Здесь, и этом поганом месте, которое ты называ­ешь...»

– Пошли домой Часть вторая.

Студенты-медики научатся проводить общепринятые процедуры: бинтование эластичным бинтом, введение и выведение венозных катетеров, мытье рук перед операцией, подготовка стерильных инструментов, наложение пальцевых шин, наложение шин на лучевую и локтевую кости, подготовка операционного поля и наложение швов на простые рваные раны.

Ах да, я все это выучила, первая помощь при порезах, уколы, переломы, общий износ человеческого организма, и в итоге сама своевременно очутилась в больничной палате.

Весла, моя мама, гонит машину как ненормальная, как будто опасается, что я передумаю и решу не выписываться. Из-за скорости меня тошнит, и широкие розово-голубые пригородные дома нашей округи сливаются в одно Часть вторая расплывчатое пятно, пока я пытаюсь их пересчитать. Холли вне себя от радости, она говорит о том, чем мы с ней будем заниматься вместе, например, будем играть в теннис и пить голубую газировку со льдом и расставим палатку на дворе.

Мы не едем прямо домой; вместо этого мама заезжает на кладбище, где похоронен отец. Она вынимает ключ из машины, поворачивается и оглядывает нас, как быва­ло в детстве, когда мы дрались на заднем сиденье.



– Знаешь, Жизель, мы с твоим папой приехали в эту страну, чтобы ты могла есть досыта, чтобы у тебя было из чего выбирать. А поглядеть на тебя Часть вторая – ты как будто только что из тюрьмы. Обещай мне, что будешь есть вместе с нами и вообще будешь умницей. Потому что, милушка моя, я тебе больше не дам валять дурака. Даже не думай.

Милушка. Эго моя мама еще хорошо говорит по-английски. Иногда, когда волнуется, она путает слова. Я до­тягиваюсь через сиденье и обнимаю ее голову.

Мама крестится и выходит из машины.

Мы молча подходим к могиле, все втроем держимся за руки, я иду посередине. Мы с Холли сантиметров на пятнадцать выше мамы, и кожа у нас белее, как у отца. У мамы кожа оливковая, широкие скулы и Часть вторая темные восточные глаза. Эти глаза выдают ее венгеро-румынских предков из рода Эрдели. Венгерские Эрдели знамениты тем, что у них во внешности есть что-то отдаленно ази­атское и что перед лицом беды они сохраняют чувство юмора. Хотя у меня глаза голубые, мне хотелось бы ду­мать, что я унаследовала мамины глаза характерной миндалевидной формы.

Когда мы доходим до папиной могилы. Холли опус­кается на колени и похлопывает ладонями по мягкой земле. Я смотрю на распятие. Вечно мрачный взгляд Иисуса уставлен в то место, по которому хлопают Холлины руки.

Еще до рождения Холли я вставала на колени прямо на землю и Часть вторая молилась под бездушными головками подсолну­хов, окаймлявших дальний конец нашего сидя. Я моли­лась, чтобы у меня была собаки или братик, упираясь и почву коленями, и она проминались под ними.

Я двадцать раз читала «Богородице», раза два «Отче наш», а потом пыталась представить себе, как выглядит мой будущий брат. Мама с длинными черными волоса­ми, заколотыми аккуратным пучком на затылке, хмуро глядела на меня, когда я подходила к ней, шаркая нога­ми и вычищая из волос черно-белые семечки. В то вре­мя ее беспокоил мой религиозный пыл.

– Только, пожалуйста, мать Тереза, не ступай гряз­ными ногами на Часть вторая пол, – дразнила она меня с полуулыб­кой, обхватив руками круглый живот.

Теперь, на могиле отца, когда я гляжу на обращенные вниз глаза Иисуса, мне вспоминаются те старые чувства, но это похоже на то. как если увидеть своего бывшего возлюбленного в компании парней, которые над ним смеются. Я понимаю его ужас, когда он стоит там в полном одиночестве и наблюдает, как разворачи­вается нескончаемая драма – наши жизни сокращают­ся, временя года меняются, приходит слабость, а мы не замечаем.

Правда, сильнее всего я чувствую стыд за то, что зас­тавила маму два месяца мучиться со мной в клинике, за мою трясущуюся, вспотевшую Часть вторая руку, которую мне при­ходится отнимать от ее руки, чтобы опереться на бли­жайшее дерево. Стыд за внезапный спазм во внутренно­стях.

Макароны с сыром, которые я съела на обед, кувыр­каются в моем съеженном желудке. Прошло всего две недели, как я начала нормально питаться, поэтому он еще не привык к ощущению полноты.

«Что это?!»

И тогда я падаю на колени, а она у меня в горле взби­вает еду, превращая ее в желчь, и допрашивает, вечно

допрашивает.

«Скажи, на что это похоже, когда чуть не умерла? »

Изменения в обмене веществ, происходящие во время голодания, схожи с изменениями о организме Часть вторая после шока.

Почти, почти, но не вполне, во время голодания орга­низм может функционировать.

Сегодня я увидела ее на людях. Прошло несколько недель с тех пор, как я последний раз видела ее. Она шла ко мне по оживленной деловой улице: болезнен­ная девушка, бледная, дрожащая, но, пожалуй, хорошенькая если кому нравится такой распотрошенный вид. Ее волосы торчали в разные стороны, сухие светлые дреды, свободно перевязанные тесемками. Я еле ее узнала.

На ней была кожаная куртка и мальчишечьи джин­сы, висящие на бедрах на кожаном ремне. Изношенные черные армейские ботинки, а под мышкой толстый по­трепанный медицинский словарь.

Я хотела было Часть вторая увильнуть от нее, но она сама поверну­лась ко мне и заговорила. Кажется, она всегда со мной говорит:

«А ты так и не ответила на мой вопрос».

«Что?»

«Так на что это похоже?»

«Отстань».

Попав в луч солнечного света, мы остановились и уставились друг на друга сквозь зеркальное окно здания. Передо мной стояла эта пропащая девица, и ее вид меня ошеломил. Это была я.

Если вы твердо намерены оставаться уравновешенным человеком, это свидетельствует о том, что нагрузки во время учебы на медицинском факультете не угрожают вашей индивидуальности.

До того как подошел конец семестра, то есть еще до того, как Часть вторая мне стало совсем худо, по правде говоря, на медицинском факультете было классно. Я рванула с места в карьер, как Холли. Мне хотелось ворваться в мою жизнь, жизнь за пределами тусклого алюминиевого мирка зеле­ных газонов и унылых женщин. Мне нужно было зате­ряться во внешнем мире, выбить из головы мысли об Ив, моей бывшей подруге, которая тем летом уехала в Германию и ничего не пообещала мне, разве что прислать от­крытку.

Я только что экстерном получила степень бакалавра по биологии, и мне хотелось того, что я видела в кино: друзей, учебу, степень магистра после учебы, карьеру Часть вторая. Картинка из моего будущего стояла передо мной чет­кая, как голливудский фильм: меланхолическая девуш­ка из пригорода поступает вуниверситет, находит себя, свое призвание, парня, получает диплом. Потом ностальгическая музыка, камера переходит на меня, я сижу в комнатушке студенческого общежития, колышутся жесткие желто-коричневые занавески из синтетической ткани, я смотрю на учебники по биологии, слушаю, как наверху девчонка, вытравленная блондинка, занимается любовью со своим длинноволосым парнем. Я накручиваю на палец прядь волос, я довольна до одурения, сижу и ловлю свой ботанический кайф. Эта девушка – я, это она Здравствуйте-Меня-Зовут...

Мне достаточно того, что я курю сигареты моей соседки по комнате, высунувшись Часть вторая из окна, смеюсь над пьяными студентами, которые бегают по улице в одних трусах. Я впитывала все, что могла, и несколько месяцев у меня получалось, я так жила. Все у меня шло нормально, совершенно нормально. классический рок из соседнего мужского общежития был саундтреком моей жизни.

Потом, в середине второго семестра, я вдруг стала по­терянно бродить по кампусу.

– Простите, м-м, вы не могли бы сказать где тут, э-э здание с такими, ну, знаете, типа башенками...

Афазия: немота, потеря речи в результате нарушения работы мозга.

– Вы про библиотеку? Милочка, она прямо перед вами.

Меня охватывают приступы горяче-холодной пани Часть вторая­ки, из-за которых меня трясет. Мне нужно вернуться в комнату, лечь в кровать, накрыться с головой одеялом и ждать, пока тело перестанет дрожать. Похоже, это панические атаки, когда я часами хожу и считаю кости, называю органы тела, мускулы, болезни, занимаю себя какими-то делами, чтобы отогнать чистый, неразбавленный ужас, который крутится у меня в животе, словно змеиный хвост, и грозит вырваться в любую секунду и заманить в ловушку какого-нибудь ничего не подо­зревающего беднягу, студента или преподавателя.

Как ни удивительно, я еще как-то умудрялась учить­ся. Такое впечатление, что я только и могла, что писать Часть вторая контрольные, забивать каждую свободную минуту книгами, конспектами, лабораторными, лекциями. Но по ночам, когда девчонка сверху давно уже успокоилась, ублажив своего хиппаря-приятеля, и занавески казались жесткими и дешевыми, я не могла оставаться в этих сте­нах. Я слишком много узнала, мои мозги были битком набиты, а та их часть, где еще оставалось свободное место, начинали думать об Ив. Я стала то и дело пропускать обеды и завтраки и чуть сбавила в весе, потому что волновалась из-за оценок. Однажды ночью, когда мне надоело заниматься, я пошла шляться по барам.

– Жизель! Черт возьми! Мисс Зубрила наконец-то вышла на свободу!

Это Часть вторая Сьюзен. моя соседка по комнате, шотландка Сьюзен была высокая и рыжеволосая, всегда улыбалась, она специализировалась по психологии. Она мучилась со своими руками – на них выскочила какая-то экзема, и я пыталась вывести ее мазями и компрессами. Посколь­ку все это было как мертвому припарки, Сьюзен носила атласные перчатки до локтей, чтобы не выставлять на­показ свою, как она выражалась, «чертову проказу».

– Привет, Сью. Что пьешь? – спросила я, неуклюже встав сбоку от стола, мне было неловко, что я оказа­лась в центре внимания.

Тем вечером в баре Сьюзен сидела за большим столом в окружении друзей. Они праздновали чей-то день Часть вторая рож­дения, и на одном конце стола громоздилась горка сим­патичных подарочных пакетиков. Сьюзен сидели между двумя парнями университетского вида, а на девушках с другого края стола были маленькие черные платья. Меня вдруг обуяла робость, я подтянула провисшие джинсы и выставила грудь колесом, пытаясь скрыть пятна на поношенной майке.

– Сегодня скидки на "Отвертки", – сказала она. – А еще у нас полно пива, но я пью виски.

– Виски так виски.

Я заказала себе "Отвертку" и виски для Сьюзен, которая придержала для меня место рядом с парнем, который представился Грегом, у него был вид стопроцентного американца.

– Ребята, мы с Жизель Часть вторая живем водной комнате... Я вам про нее говорила. Отличница, правда, по боль­шей части сидит дома.

Все за столом засмеялись и закивали мне головами, и мы подняли стаканы.

Сьюзен была, что называется, тусовщицей, и ее образ жизни полностью меня устраивал, потому что обычно она возвращалась домой примерно в то время, когда я уходила на лекцию, «с такого бодуна, что ногти на ногах трескаются". Она всегда оставляла после себя беспорядок, я потом убирала, не жалуясь, потому что при ней и в холодильнике всегда было все самое нужное: пачка особо легких сигарет "Бенсон энд Хеджес", банка томатного сока с бульоном, бутылка водки, дольки Часть вторая лимона и крекеры - для гостей, как она объясняла.

Когда в баре Сьюзен, окруженная друзьями, обняла меня, я на секунду положила ей голову на плечо и поняла, что ко мне несколько месяцев никто не прикасался. Я почувствовала, что изголодалась по нежности, по человеческому взаимодействию, а Сьюзен притянула меня поближе и шепнула один секрет:

– Что ты думаешь о нашем золотом американском мальчике?

– По-моему он тебе нравится.

Изголодалась. По соленым орешкам, по пиву, разли­тому в холодные кружки, по музыке, заглушающей раз­говор, который прерывается смехом ивыдохами дыма. В тот вечер я сидела рядом со Сьюзен, пыталась следить за тем Часть вторая, что она говорит, пыталась понять, зачем ее рука лежит на колене Грега.

– Ты права. Я хочу его облизать, – сказала она между глотками виски, когда мои глаза на миг встретились с глазами Грега и он мне подмигнул.

Я посмотрела на девушек, они кинули в нас попкор­ном, и я засмеялась. Я никогда не пробовала такого вкусного пива, никогда не слышала такой красивой и верной музыки. Все мои тревоги насчет оценок, учебы, артерий, вен, лимфатических узлов, методов диагности­ки и память о поцелуях Ив на моих губах на пару часов куда-то пропали. Я была свободна, за этим и пришла Часть вторая. Беспорядочная куча импульсов и эмоций: мои брожения, дрожь и паника, часы, которые провела в обнимку с толстенными учебниками... все это вдруг показалось нелепым. Неужели это я?

«А то кто же, как не мы с тобой – мы были потряса­ющие!»

– И тут этот парень начинает лапать меня прямо посреди улицы, ага!

Когда Сьюзен рассказывала об эдинбургских улицах, там всегда было полно воров, нищих и великолепных шотландских насильников.

Неужели это была я?

В том баре, куда мы зачастили, в женском туалете было зеркало с маленькой полочкой, у которой мы все помещались, как на стоячих местах при полном аншла­ге. Неужели это была Часть вторая я? Вдыхаешь одной белой нозд­рей, потом смотришь в зеркало и шмыгаешь носом, шмыгаешь, пока кислота не попадет в горло. Девчонки, все смеются, все обнимаются: групповое объятие, нечто вроде групповой понюшки. Только у меня одной было такое чувство, будто прикосновения только что изобрели, когда мы оторвались друг от друга и Сьюзен рукой в перчатке небрежно притянула меня к себе за затылок.

– Жизель, у тебя прекрасные волосы, ты бы только их расчесала, – сказала одна из девчонок, как будто извиняясь, а кто-то забарабанил в дверь.

– Натяните трусы, паршивки! Открываю! – заорала Сьюзен.

Я уставилась на себя и заметила, что мои волосы действительно Часть вторая спутались. Как это получилось? Тогда и подумала о Холли. О том, как, когда мы были ма­ленькие, я накрасила ее за маминым туалетным столи­ком, – сыпала блестки на веки, размазывала по щекам винно-красную помаду, а она терпеливо сидела и напе­вала про себя, пока я превращала ее в малолетнюю про­ститутку.

– Ты нравишься Грегу, – прошептала мне девушка в черном мини-платье.

– Кому?

– Грегу, тому парню, который сидел слева от тебя, рядом со Сьюзен.

Сьюзен опять выругалась, и, когда дверь со стуком распахнулась, вдруг со всех сторон нас окружили виз­жащие девушки.

– Ой, господи-и! Лопну, если не пописаю Часть вторая!

Сьюзен злобно на меня взглянула, но я не обратила внимания, сворачивая двадцатку, чтобы вынюхать с по­лочки остаток белого порошка. Там оставалось еще до­вольно много, пока мы обнимались и дурачились.

Потом все девчонки вдруг ушли, и я осталась одна. Я подошла к раковине, подставила ладони чашкой под край и тщательно умылась, как Холли много лет назад, когда я ей велела вес-все смыть, пока наши родители не вернулись домой.

Я посмотрела на красные глаза и нос в зеркале. Я по­думала о своем теле, явно не слишком привлекательном, явно недостаточно худом, мне казалось, что вес девуш Часть вторая­ки стройнее, тоньше меня.

Вдруг мне в голову бросилась кровь. Я не могла прогнать мысль о синих внутренностях трупа, который мы вскрывали на той неделе, замаринованных в формальдегиде. Мертвые органы имеют странный тускловатый оттенок, и, хотя я умела обращаться со скальпелем, я еще не привыкла копаться в трупах, перебирая бледные органы.

Не помню, что случилось потом, только очнулась я на полу, у меня болели голова и спина.

Когда Сьюзен нашла меня, я еще лежала на полу.

– Господи боже. Жизель, ты поэтому не пьешь?

– Я сейчас оклемаюсь, – оказала я, осклабясь и вста­вая на трясущийся пол.

– Мне сказали, что у тебя Часть вторая был припадок.

– Ты не волнуйся насчет Грега. Меня парни не, интересуют. Во всяком случае, мне так кажется.

Я побрела к двери, она распахнулась и ударила меня прямо в лоб. Тут же вскочила шишка размером с мяч для гольфа.

Неужели это я?

– Ой.

Мне удалось еще раз оглянуться на зеркало, но потом Сьюзен вывела меня наружу.

На следующее утро я рассматривала свои налитые кровью глаза и клялась, что больше я к кокаину близко не подойду. Но когда я посмотрела в зеркало в ванной, я увидела больше чем свидетельство ночных гуляний: произошла какая-то перемена. Кто-то мрачно смотрел на меня в ответ Часть вторая. Я знала, что ее кожа едва прикрывает механизмы ее извивающихся внутренностей. Тогда она впервые обратилась ко мне со своими сладкими речами:

«Ты думаешь, ты им нравишься? Думаешь, они тебе друзья? Они тебе не друзья, им тебя просто жалко».

Тогда она много не говорила, не так, как сейчас, но она показывала мне разные вещи, картинки. На следующий день она заставляла мои ноги шевелиться быстрее, куда бы я ни шла, и визжала, когда я протягивала руку ко второму куску хлеба:

«Ты что, правда собираешься его есть? »

Когда я смотрела на нее в зеркале, ее осуждающие кошачьи глаза напоминали Часть вторая мне, что я недостаточно хороша, что все, что у меня есть, – университет, тело и жизнь – я должна стараться сохранить, работать вдвое, втрое боль­ше других, чтобы не потерять все это. По ночам она доводила меня до судорог ужаса, когда ее огромный сердечный насос высасывал все возбуждение из моих вен и превращал его в осуждение.

«Думаешь, ты какая-то особенная? Потому что у тебя в голове полно всякой заумней дребедени?».

В те первые тихие минуты, когда я смотрела на ее от­ражение, я закрыла глаза, желая, чтобы она исчезла. Но и так и слышала, как нож вспарывает ее мягкие бледные руки Часть вторая. Я воображала, как она разрезает нас, чтобы пока­зать мне нашу кровь. В то утро она была просто оболоч­кой, которая еще формировалась поверх моей кожи. Но несколько минут спустя, когда я снова посмотрела в зеркало, она начала брать верх; ее глубокие влажные глаза моргали, глядя на меня, живые.

"Представь меня друзьям, – зевнула она. – Я хочу с ними познакомиться».

Хороший хирург как свои пять пальцев знает биохимические связи и анатомические ориентиры орга­низма .

Когда ее принесли домой, я измерила и взвесила ее, пе­ресчитала пальцы на руках и ногах и промерила рефлексы. В отличие от меня Холли родилась длинная Часть вторая и тощая: 4 ки­лограмма 329 граммов. Она терпеть не могла, когда ее пеленали – отпихивала ногами одеяла, игрушки и всех, кто оказывался на линии огня. Всех, кроме папы. Его она не пинала. Считалось, что у нее замедленное развитие, потому что она никак не начинала говорить, хотя быстро научилась ходить. Она двигалась как пьяная, падала, но упорства ей было не занимать.

У Холли была забавная привычка: когда ей было гру­стно, или что-то не нравилось, или она уставала, она ло­жилась правой щекой на пол. Она вжимала розовое ушко в деревянный пол нашего дома, совала большой палец в рот и Часть вторая глядела на пыль под мебелью, размышляя о той несправедливости или наказании, которое только что выпало на ее долю.

Когда она лежала на полу, трогать ее было нельзя; она толкалась, пихалась и колотила любого, кто пытался ее поднять. Лучше было оставить ее в покое и подождать, пока папа нежностями не прогонит ее мрачное настро­ение.

Холли родилась глухой на левое ухо.

«Я уйду» – это была первая осмысленная фраза Холли. Она сказала мне ее, сидя на полу и выжимая горькие слезы. Ее дрожащий голос, ее попытки говорить показывали, как сильно она старалась быть умницей. В то время мы пытались заставить ее разговаривать Часть вторая одно­сложными словами. Мы ликовали и плясали по кухне и делали ей радостные знаки, когда она лепетала что-нибудь вроде «гу-гу» или «ня-ню». Мы пытались отучить ее молчать целыми днями, после чего она вдруг просы­палась с криком.

– Холли. умница! Холли, ты говоришь!

Я невольно потянулась вниз, чтобы взять ее на руки, но она захныкала и прижалась к полу. Она сжала кулачки и горько заплакала. Я убрала руки. Мама готовила ужин, скороварка свистела, папа в гостиной читал вслух стихи. И без того уже о доме было слишком шумно.

Рожденная в мире полуслов и орущих радиоприемни­ков, венгерских Часть вторая песен и нескончаемых мелодрам, Хол­ли уходила в подполье, когда наша чертова динамичная семья слишком уж расходилась. Холли рано научилась нас прогонять или, по крайней мере, затыкать хоть не­надолго.

А я? Я родилась между старым и новым миром, через пять месяцев после того, как мои родители приеха­ли в эту страну, и мне понадобилось двадцать два года, чтобы понять, как научиться контролировать шум, как урвать себе хоть чуть-чуть покоя и тишины, да и сейчас не очень-то мне покойно.

Глава 2

Когда Жизель в прошлом году приезжала домой на рождественские каникулы, я заметила: что-то происхо­дит. Я видела Часть вторая, как ее глаза бегают по тарелкам во время обеда, подсчитывают, планируют, как отделаться от еды. У нее было несколько хитростей. Чаще всего она съедала пару кусочком с тарелки, а все остальное выкидывала в мусорное ведро, когда, как она думала, никто не видит. Но ей пришлось этим заниматься не слишком долго, потому что я заметила и сказала маме.

Узнав, что есть такая болезнь, я пошла в библиоте­ку разобраться. «Перфекционизм как расстройство», «Девушка, которая думала, что у нее нет желудка». Затаив дыхание, я сидела над этими книжками, положив их на чистый, блестящий стол. Я сидела в тихой библиотеке Часть вторая, а в ухе у меня тикали часы, и я разглядывала фотографии тех девушек с огромными головами и ужасно длинными костями, которые чуть не протыкали кожу, так что казалось, будто им должно быть больно.

В конце апреля, когда нам позвонила Сьюзен, соседка Жизель по комнате, и сказала, что Жизель заболела, и сгрызла все ногти на одной руке.

– Она сдала годовые экзамены – успела сказать мне Сьюзен, пока я не передала трубку маме. – Она в первой десятке отличников и хочет остаться на летние кур­сы, но, по-моему, ей нужна помощь.

Я не удивилась, мама и врач Житель тут же устрои­ли ее в какую Часть вторая-то лучшую клинику в городе, хотя туда записывались чуть ли не на год вперед. Я не уверена, может, мама воспользовалась папиными регалиями, чтобы на­давить на кого нужно, или Жизель было так плохо, что ее требовалось положить в больницу немедленно. В об­щем, Жизель попала в больницу после одного «случая» в колледже. Сьюзен всегда очень туманно говорила об этом "случае". Может, Жизель где-нибудь упала в об­морок или, может, совсем чокнулась и стала кидаться едой на уроках по анатомии. Короче говоря, им надоело терпеть, да и ей, кажется, тоже надоело. Но я не хочу сказать, что Часть вторая она пошла врачам навстречу – ничего подобного.

– У меня завтра контрольная! – ругалась она на мед­сестру в приемном покое и скрипела зубами. – У меня на эти глупости нет времени!

Тсс, дочка, насчет контрольной не беспокойся, потом догонишь, – сказала мама, приглаживая волосы Жизель и растирая ее руку своими пальцами. Мы с мамой пытались удержать и уложить ее, и обе не сводили глаз с ее пластикового больничного браслета, висевшего на тонюсеньком запястье, с царапин и синяков на ее руках и ногах. Было похоже, как будто она свалилась с велосипеда, или что-то в этом роде.

– Что случилось? – спросила мама, а Жизель дергала себя за Часть вторая волосы, как сумасшедшая.

Для человека, который недоедает, она была уж слишком активная. Она закидала медсестру кучей вопросов, и у нее даже хватило сил и духу взять меня в борцовский захват. У меня было сильное желание ущипнуть ее за то немногое что оставалось у нее на костях, но я с этим желанием справилась и вывернулась из ее хватки.

– Пока, придурки! – закричала она, когда медбрат покатил ее по коридору.

– Она не про нас, мам, и вообще ни про кого, она так просто, просто болтает.

Потом я поняла, что Жизель либо наглоталась таблеток с кофеином, либо чего-нибудь покрепче Часть вторая из того, чем они баловались в университете, или может. у нее начался бред. Мама сказала:

– Надеюсь, ее причешут.

Волосы Жизель, всегда такие аккуратно расчесанные, длинные, чудесного цвета патоки, превратились в желтые гнезда из длиннющих дредов, завязанных сзади большой резинкой для волос и куском ткани. Мне нравилась новая прическа Жизель, только очень уж она была огромная, лицо казалось маленьким, и вообще она отдаленно напоминала пугало.

– Кажется, она очень взвинчена, миссис Васко, – сказала медсестра. – Мы дадим ей успокоительное.

– Хорошо, – отрывисто сказала мама медсестре, сжимая мою руку.

Мама с трудом узнала ту здоровую, длинноволосую, хорошо сложенную дочь, которую оставила у дверей университета Часть вторая меньше десяти месяцев назад, и, может быть, она ненавидела или, но крайней мере, боялась этой дикой, кричащей, лохматой, костлявой девицы, выдающей себя за Жизель.

– Пойдем, – сказала мама. Ее лицо потемнело, – Вернемся завтра, узнаем, как она.

Я подняла палец, показывая «Минутку», и побежа­ла по коридору.

Жизель лежала на высоких подушках и больничном халате, а медбрат искал вену на ее руке. Она казалась гораздо спокойнее, когда улыбнулась мне.

– Это моя сестра, ей четырнадцать лет, – сказала она медбрату, как будто я какая -то знаменитость и она очень мною гордится.

Медбрат кивнул мне и продолжал щупать руку Жизель, отыскивая неуловимую вену.

– Как там мама? – вдруг Часть вторая спросила она очень серь­езно, как будто прекратила валять дурака.

– Ты постаралась вывести ее из себя.

– Ну...

Оно почесала голову, один дред выбился из аккуратного хвоста, и виновато посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на медбрата, который все стоял с иглой над ее тонкой рукой.

– Дайте мне. И одним быстрым движением моя сестра зубами туго затянула жгут вокруг плеча, выхватила из его руки иглу и вставила себе в руку ловким дви­жением опытного наркомана.

– Не волнуйтесь – ска­зала она, приложив к губам палец, – я никому не скажу. К тому же я сама врач.

Она тихо засмеялась Часть вторая, потом закрыла глаза, как будто лекарство немедленно оказало действие. Медбрат взял у Жизель шприц с таким видом, будто ему хотелось дать ей по уху, и отвязал жгут. Выходя из палаты, он пробурчал что про испорченную молодежь. Тогда Жизель широко раскрыла глаза, шире некуда.

– Ты когда-нибудь бываешь голодна? – спросила она. – Так голодна, что не можешь есть.

Через шесть недель, когда Жизель перестала вести себя как ненормальная, врачи и диетологи в клинике были так потрясены прогрессом моей сестры – каза­лось, что ей не терпится «выздороветь», и за полтора месяца к ней вернулась почти половина потерянных килограммов, что ей разрешили вернуться домой раньше Часть вторая срока.

Но теперь, когда она «выздоравливала» дома, Жизель казалась другой. Хотя в больнице ее научили, как правильно питаться и прочей ерунде, у нее появились ужасно странные идеи насчет еды. Не знаю, что она там выбирает, но она разрезает все на малюсень­кие кусочки и ест очень медленно, пережевывая каж­дый кусочек раз по тридцать, и долго вертит тарелку, разглядывая ее под разными углами. Но при этом она заглатывает всякую пакость, как раз с этим у нее проблем нет. И, зная, что Жизель сладкоежка, мама набила холодильник и кухонные шкафчики всевозможными печеньями, пирожными, мороженым и шоколад­ками.

Сегодня она села Часть вторая за стол рядом со мной с ведерком мороженого, которое она вычерпывала круглым пече­ньем и слизывала с него.

– Зря ты ешь эту фигню, – сказала я.

Меня ужасно раздражает, что она ведет себя как ма­ленькая и делает все, что вздумается, потому что она, видите ли, "больна». Волосы у нее растут все длиннее и выглядят все неряшливее, и она целый день расхаживает по дому в пижаме. К тому же у нее стала плохая кожа из-за всех этих сладостей.

– Я, – сказала она, помолчав для эффекта и чтобы разгрызть печенье, – имею право есть, что захочу. Пред­писание врача.

Она ухмыльнулась мне Часть вторая, между зубов у нее застряли темные крошки печенья. Я встала, чтобы отнести тарелку в раковину, а она стала пальцем выуживать мороженое.

– Кроме того, – прибавила она, почесав спину, – это не я ем, это меня едят. Хочешь мороженого?

Она выставила вверх свой тонкий палец и хихикнула. Я поставила тарелку в раковину.

Ненавижу, когда она сидит целый день на диване, о6ъевшись сладостей до изнеможения, и только и делает, что пялится в телевизор. Она говорит о том, что вернется на факультет, но трудно себе представить, чтобы она взялась за ум и хотя бы вышла из дома. Как она будет нормальным человеком и Часть вторая вернется в университет, если она до сих пор выглядит как пугало и ест всякую дрянь? Поэтому я решила что-нибудь сделать: я достала из-под раковины мешок для мусора и вывалила туда все ее сладости. Потом я подошла к ней и выхватила из руки ведерко с мороженым.

– Эй! – заныла она, соскакивая со стула. – Ты что делаешь?

– Пока не начнешь есть и вести себя как нормальный человек, я экспроприирую твою еду.

– Экспроприируешь?

– Да, экспроприирую.

– Мощное слово, Холли. Я и не знала, что в шестом классе учат такие слова.

– Если б тебе было дело до кого-нибудь, кроме себя Часть вторая, ты бы знала, что я уже в восьмом классе.

– Соплячка.

– Дрянь.

– Не смей так со мной разговаривать! – взвизгнула она.

Потом она встала, качаясь, как бумажное привиде­ние, в тонкой пижаме.

– Почему? Потому что ты болеешь? Потому что ведешь себя как избалованный ребенок? Знаешь что, Жизель, я тебе не врач и не психиатр. Я не мама, и мне до смерти надоело твое нытье, и я буду разговаривать с тобой так, как захочу. Я твоя сестра, я тебя знаю, и мне наплевать, если кто-то тебе говорит, что тебе можно пихать в себя что угодно. Нет нельзя. Хочешь вести себя как маленькая? Тогда я Часть вторая буду обращаться с тобой как с маленькой. Можешь вытворять что угодно перед мамой или врачами, но только не передо мной. Понятно?

Все это слетело у меня с языка вместе со слезами и слюной, и я стояла и трясла мою двадцатидвухлетнюю прыщавую сестру, которая казалась младше меня, кото­рую я, четырнадцатилетняя, могла зашвырнуть в другой конец комнаты, словно тряпку. Я не утерпела. Господи, мне так стыдно, но я не могла удержаться: мне хотелось сделать ей больно.

– Ты ничего не понимаешь, – прошептала она.

Я крупнее, чем Жизель, у меня больше руки, крепче нога, шире плечи, но я ее боялась до Часть вторая той самой минуты, когда почувствовала, как мой большой палец упер­ся в мягкую кость ее руки.

И тогда, вместо того, чтобы ее ударить, я приложила губы к ее уху.

– Черт, ты права на сто процентов, я не понимаю. Но ты же у нас умница, а я дурочка. Чего ты хочешь Жизель? Еще еды? Еще мороженого? Я сделаю, как ты хочешь.

– Заткнись!

Я сжимала ее руку, пока не почувствовала, что рука сейчас сломается, пока Жизель не закричала от боли, пока каким-то образом она не умудрилась высвободиться и не обмякла на полу. Она закрыла лицо, как будто я Часть вторая могла ее ударить, а я посмотрела на свою трясущуюся руку, в которой до сих пор держала мешок, увидела след черной от печенья слюны, размазанной у меня на руке, и красную отметину, где Жизель укусила Меня, чтобы освободиться.

Сегодня в нашем доме стало слишком жарко, Жизель пышет у себя в комнате и хлопает дверьми, поэтому я пошла пробежаться. Мама и Жизель не знают, что я выскальзываю через заднюю дверь и бегаю по парку. Ночью не видно кривых тропинок, поэтому они меня не волнуют. Когда я перехожу на свой обычный темп, когда мне становится тепло и одно пламя горят у меня внутри, когда Часть вторая что-то во мне хочет остановиться, вот тогда линия деревьев стирается, и я ускоряюсь. Я не вижу ничего, кроме своих ног. В ушах стучит кровь, напоминая мне, что сердце всегда со мной, так же как дыхание или смерть. Потом мои ноги исчезают, и я забываю о жестких волосах и уродливых гримасах Жизель, забываю, что в этой дурацкой жизни мы с ней связаны кровью и плотью. Когда я несусь мимо весенне-влажных деревьев, перепрыгиваю через канавы времени, я нахожу свое собственное, одинокое, сердце.

Глава 3

Скорость бегуна-марафонца прямо пропорциональна повышению сердечного выброса.

Когда Холли снится мне, она либо бежит, либо Часть вторая плывет, и ее тело как маленькая лодка, которую я не могу спасти.

Мы в парилке, стоим босыми ногами на чистом кафельном полу. Холли подпрыгивает с ноги на ногу и повизгивает, как щенок, пока я не дергаю ее за руку, чтобы она прекратила. На нас только полотенца. Холли совсем маленькая, ей, может, лет пять.

Во сне все всегда одинаково: старуха с отвисшей грудью неровной походкой подходит к нам. Она хватает меня за руку и, показывая на красное пятно у меня на ладони, спрашивает на иностранном языке, не начались ли у меня месячные. Я раздраженно отвечаю по-английски, что ничего Часть вторая у меня не началось. Я объясняю, что это кассир поставил штампы нам на ладони, когда мы платили за вход. Я тщетно подыскиваю слово «билет» в языке, которого не знаю. «А где ее штамп?» – вопрошает старуха, кивая в сторону Холли.

«Оставьте нас в покое», – огрызаюсь я, пытаясь вывернуть руку, которую сжимает старуха.

Вдруг Холли отпрыгивает от меня и ныряет в мелкий бассейн. Мы со старухой смотрим, как она проплывает весь бассейн под водой. Женщина крепче сжимает свою сухую ладонь, и я вспоминаю, что Холли не умеет плавать.

Вы думали когда-нибудь о том, как ваша болезнь влияет на ваших родных?

Я их Часть вторая вижу. Они сидят, как семейка бронзовых кукол, лицом к озеру, у них напряженные тонкие спины, тем­но-коричневые от загара. Мама сидит внизу на пляже, то и дело поднимает голову от журнала, чтобы надви­нуть шляпу на глаза. Я сижу под деревом, подальше от них, на заднем плане, на мне большие мамины очки в стиле Джеки Онассис. Холли три года; они с папой иг­рают большим сине-зеленым мячом. Папа старается не бросать его слишком близко к воде, потому что со всей неразумной страстью ребенка она боится, что кто-то утащит ее в озеро. Со мной мои Часть вторая палочки, несколько ин­тересных жучков, пара гусениц и самое мое ценное приобретение – крохотный жирный головастик, укра­денный из верши на пескарей в соседнем ручье ранним утром того же дня, прежде чем кто-нибудь успел встать и запретить мне его брать.

Я приклеиваю их к обрывкам картона и надписываю латинские названия, которые отыскиваю в тяжеленной энциклопедии, я специально для этого притащила ее на берег. Правда, я пока еще не уверена, что делать с рыбой.

– Ой, Жизель, – сказала мама перед тем, как мы спустились, попытавшись впихнуть плавательную мас­ку в мою распухшую пляжную сумку. – Оставь книгу в доме.

В ответ я Часть вторая предлагаю ей веточку папоротника.

– Мам, он такой совершенный. Посмотри, посмот­ри на обратную сторону, вот это называется спорами, их заносит из космоса.

Она улыбается, сует веточку за ухо и берет сумку, так что энциклопедии тоже разрешено отправляться на пляж.

У озера так жарко, что клейкая лента почти не при­липает к картону. Я засовываю стопы глубоко в песок, нащупывая прохладную, темную землю под его белыми слоями. И отрываю клейкую ленту: к ней прилипли кусочки коры и песчинки. Беспорядок, беспорядок. Я решаю сделать перерыв и смотрю на папу и Холли. Каж­дый раз, как она ловит мячик – неплохо для трех лет, – она Часть вторая вопит и топает пяткой. Папа показывает, чтобы она бросала мячик ему, и она бросает негнущимися руками и не в ту сторону. Он смеется и бросается за мячом, па­дает в озеро, корча страшные гримасы, так что Холли хохочет еще громче. Она визжит и ногой бросает песок в озеро. Она подходит к воде и смотрит, как он выплы­вает. Я встаю, отряхиваю песок с купальника и ныряю за ним через минуту весь насекомый мусор и пот смыт с моих рук и тела. Я плыву к нему, мне не терпится пока­зать ему все трюки, которым я научилась Часть вторая за год в школе на еженедельных уроках плавания. Я гребу, неровно приближаясь к нему, он видит меня и поворачивает к берегу.

– Ты что делаешь? – спрашивает он, брызгаясь, по­том выплевывает воду из угла рта, голос у него густой и журчащий.

– Папа, смотри, я русалка.

Я ныряю и болтаю ногами в воздухе, но забываю затк­нуть нос и выныриваю, откашливаясь. Потом я чувствую его руки у себя на ребрах, они вынимают меня из воды и поднимают выше, выше, и вот я уже плыву над ним, гля­дя на озеро. Думая, что это игра, я визжу, как Холли, и выскальзываю у него Часть вторая из рук, но он хватает меня за лямки купальника и шлепает меня другой рукой по лицу, чтобы не дать мне нырнуть. У меня в легких вода, она жжется. Мое лицо горит, как горят маленькие легкие, хотя под во­дой ничто гореть не может.

– Ты что?! Я же хотела подпрыгнуть, папа, подпрыг­нуть и нырнуть, ты что, обалдел, что ли?

Я начинаю колотить его по голове. Его черные воло­сы прилипли к голове, квадратный подбородок неподвижен, зубы скрипят. В истерике я кричу так, как будто меня режут, пока его большая ладонь не зажимает мне рот, затыкая все мои протесты.

Потом он Часть вторая засовывает меня подмышку, а я пинаюсь и кричу. Он толкает меня по воде, как большую ненужную рыбу, и мать ловит меня. Я скольжу в ее руки. Он что-то кричит по-венгерски, шлепая по воде. Мама ничего не говорит, только:

– Все хорошо, Жизель, я тебя поймала.

Потом еще один град слов в сторону моего отца, ко­торый заканчивается английскими словами «уроки пла­вания».

Он поворачивается к нам спиной и скрещивает руки, подбородок падает на загорелую грудь. Холли встает на ноги, игриво тычет его в живот, это на се языке жестов означает: «Ты как?»

Он поднимает ее за руки, утешает Часть вторая. Мои родители об­мениваются короткими взглядами ужаса и вины. Потом мама заворачивает меня с большое оранжевое полотенце и испрашивает, не хочу ли я чего-нибудь съесть. Я мо­таю головой, кашляю нарочито громко, чтобы он услы­шал. Но он не слышит, потому что он уже прошел половину пляжа и тихо кудахчет какую-то чепуху в глу­хое ухо Холли.

Вы когда-нибудь думали о том, как ваши родные влияют на вашу болезнь?

Тем же вечером Холли сидит, вплотную прижавшись ко мне, а я под одеялом читаю про сверчков с фонари­ком и волнуюсь из-за головастика, у меня так Часть вторая и не хва­тило духу выкинуть его из стаканчика из-под йогурта, и он все стоит у меня под кроватью и жиреет. Холли спит с раскрытым ртом, то и дело младенчески посапывая. Она засунула руку мне под поясницу, ее рука потная и горячая, но обязательная: Холли может заснуть, только если кто-нибудь к ней прикасается. Я слышу, как он встает и идет в туалет, я выключаю фонарик. Он за весь день не сказал мне ни слова, кроме: «Гизелла, убери свои мокрые полотенца. Повесь их сушиться». Я вытягиваю шею, прислушиваясь к его шагам, пока он идет назад по коридору Часть вторая мимо моей комна­ты. Он останавливается, потом тихонько открывает дверь и подходит к кровати.

Я зажмуриваюсь и чувствую, как он касается меня, когда протягивает руку, чтобы погладить ее спящее младенческое лицо, ее волосы, потом мое плечо. Я что-то лепечу. Я чувствую на себе его льдисто-голубые глаза. Они оценивают, определяют, эти водянистые кошачьи глаза. Они могут видеть меня даже в самой темной комнате дома.

Он вынимает фонарик из моей ладони. Я секунду цепляюсь за него, потом сдаюсь, вдавливаю голову в подуш­ку, все еще чувствуя на себе эти глаза чистой воды. Я на­дуваю губы, как Холли, когда она хочет Часть вторая, чтобы он ее поцеловал, но у меня этот трюк никогда не работает. Вместо этого я чувствую, как ее руки толкают меня в за­тылок. Она еще раз вздыхает мне в шею, и ее теплое, слад­кое дыхание обволакивает меня, образует кольцо, которое охраняет меня от всего, какие бы счеты он ни пришел свести. Он отступает, но только когда мои глаза раскрываются и встречаются с его глазами.

Он дважды моргает, вдруг он не уверен в своей оцен­ке. Ему что-то интересно. Что?

Я вижу каждую ресницу, как будто под микроскопом, толстую и кишащую жизнью. Как и мои, его глаза Часть вторая кажутся голубыми, но прозрачными. Он снова мигает в удивлении, видя их, два голубах кружка, уставившиеся на него, вдруг, в кои-то веки, без злорадства, без кокетства. Может, перемирие?

Он еще минуту стоит, в его глазах горит множество вопросов.

«Откуда ты явилась? – телеграфируют его глаза сквозь темноту, – И когда, когда ты уйдешь?»

Учась на медицинском факультете, в какой-то момент естественно задуматься, действительно ли медицина – та профессия, которую вы надеялись приобрести.

Может показаться, что я равнодушна к родным. Хол­ли доказывает свою правоту тем, что накидывается на меня, пышет гневом, скандалит, она хочет показать, что я буквально уничтожила Часть вторая нашу семью своим срывом. Нет, я не равнодушна. Я знаю, что обидела маму, я вижу, как она вытирает глаза, когда я оставляю на столе недоеденную яичницу, когда достает мою одежду из корзины для грязного белья и видит, что я ношу все те же дырявые фут­болки, которые носила в пятнадцать лет. Ей хочется, что­бы я была больше, крепче, чтобы я не так легко простужа­лась и кашляла. Ей хочется, чтобы я была как остальные девочки, постоянно покупала бы себе новые шмотки и набрала бы еще несколько килограммов для защитного слоя между собой и внешним миром, если он Часть вторая мне понадо­бится. Мне жалко маму, но у меня никогда не повернется язык сказать ей или Холли, что все это начал он.

Все это начал он со своими ледяными голубыми глазами, под взглядом которых мне хотелось молить его о том, чтобы он позволил мне существовать. Холли не знает, что это такое – любить того, кому наплевать, жива ты или умерла. Она еще не понимает, что безответная любовь, в конце концов, превращается в ярость и хаос, нервы и внутренности, вывернутые наружу, как собачьи кишки. Она еще не понимает, что иногда тот, кто любит безответно, должен потребовать возмещения, что любовь может быть злым Часть вторая и подлым делом, что иногда из-за любви можно потерять терпение. И когда нервы и кишки для вида убраны внутрь, кожа зашита, а кровь смыта, чтобы ни в чем не виноватые Зеваки не ис­пытывали чувства неловкости, в том, кто носит эту любовь, начинает тяжелеть ядовитая опухоль, которая ра­стет медленно и неуклонно, превращаясь в бешеный сгусток обезображенной ткани.

Этот сгусток расположен на два ребра ниже сердца и называется ненавистью.

Глава 4

После нашей ссоры Жизель не разговаривает со мной целями днями, ну и пускай, потому что после школы я по­чти все время торчу на беговой дорожке и вообще Часть вторая мало ее вижу. Наша дурацкая ссора погружается в молчание и стук ложек о стенки кофейных чашек по утрам.

Но вчера, через неделю, в течение, которой Жизель разгуливала в пижаме и валялась на диване, уставясь в телевизор, она позавтракала вместе с нами. Она даже заговорила о том, чтобы вернуться в университет, и вызвалась пойти в больницу вместе с мамой. Потом она оделась и сама поехала на групповую терапию.

Может быть, прежняя Жизель возвращается, только может быть.

Сегодня она разглядывала в зеркале свои волосы, пытаясь их укротить. Я увидела перемену в уголках ее ярко-розового кошачьего рта, с которого не сходила мрачность с Часть вторая тех самых пор, как она вернулась из клиники.

– Что? – ворчливо спрашивает она, когда я просовываю голову в дверь ее комнаты.

– Извини.

Я стою у нее в дверях, а она разбирает постиранное белье. Жизель поднимает голову, на ее лицо падает вы­бившаяся светлая косичка. У нее румянец, она чуть выгорела, вид у нее почти здоровый. Она облизывает губы и протягивает мне яркие красные шорты.

– Они тебе понадобятся для победы.

Мои счастливые красные шорты, которые я надеваю только на соревнования.

– Спасибо. – Я подхожу к корзине и притягиваю Жизель к себе.

– Ты чего?

Жизель запинается, я тяну ее к себе Часть вторая, чтобы обнять. Она прижата бедрами к моему боку. Я кладу руку ей на пояс и чувствую, как сквозь футболку проступают кос­тяшки позвоночника

– Прости, – говорю я ей.

– За что? Что ты сделала?

– Ничего.

И держу ее на секунду дольше, чем надо, тогда она отталкивает меня, и я чувствую, что ее волосы пахнут летом.

С самого детства Жизель хотела стать врачом, как папа. У нее ген науки. Которого нет у меня.

Жизель платила окрестным мальчишкам по доллару за белку. И по пятьдесят центов за птицу. Она 6рала с них обещание, что они не сделают им больно, и велела приносить только тех, которых Часть вторая сбили машины на дороге, но я знаю, что мальчишки стреляли в них из пневматических пистолетов, потому что Жизель подолгу вынимала стальные пульки из воробьиных грудок. Для этой работы она пользовалась старыми ножницами, клещами, пинцетами и салатными щипцами.

Однажды она стащила у папы из его дорожного докторского чемоданчика какие-то специальные ножницы, и когда он узнал, то весь побагровел и разорался на нее.

– Я запретил тебе прикасаться к моим вещам – гаркнул он, сдвинув брови, что бывало нередко, когда он разговаривал с Жизель, и выдернул стетоскоп из ее руки.

Я садилась на корточки над зверьком, которого она оперировала, и Часть вторая до сего дня запах латекса и больниц напоминает мне о Жизель, потому что она заставляла меня мыть руки и надевать перчатки.

Я собирала цветы для могилок, и мы устраивали не­большую церемонию и хоронили зверьков в дальнем углу сада. Жизель не торопилась, зашивая раны в крохотных аккуратных грудных клетках, от которых мне вспоминались шрамы на шее Франкенштейна.

– Иди сюда, поближе, – говорила она, открывая складки кожи. – Смотри, видишь? Видишь сердце?

Когда наш отец умер от сердечного приступа, я сидела на ступеньках очень долго, как мне казалось, и слушала, как мама говорит по телефону. Она тихо произнесла наш адрес. Она медленно проговорила по Часть вторая буквам нашу фамилию, как будто впервые ее прочитала.

– Васко, – сказала она. – Вэ – как вода, а, эс, ка, о.

Потом она тихо повесила телефонную трубку и стояла, трясясь всем телом.

Я побежала по лестнице и комнату Жизель и нашла ее под одеялом. Она дрожала, потела и плакала в по­душку.

– Жизель. – сказала я. – Жизель, он умер.

Тогда она обхватила меня руками, и во мне ничего не осталось.

Она так крепко меня прижимала, как будто я – что он и еще не умер. Как будто вея ее жизнь и слезы могли на­полнить меня, и я опять смогла бы стать им Часть вторая. И я снова и снова повторяла, что он умер, ей в ухо, пока мой голос не стал похож на крик, а она все держала меня. Чтобы она знала, что это не он, а я. а он скоропостижно умер.

Глава 5

Во время остановки сердца оно с каждой минутой теряет способность к мышечной деятельности и слабеет.

Урок сердца № 1: первая встреча. Не забывайте ды­шать.

Я стояла у входа в больницу и только успела стрельнуть сигаретку у пациентки после нашей групповой встречи, как увидела стеснительного парня со сломанным запясть­ем и длинными курчавыми волосами, спускавшимися ему на спину. Его взгляд застал Часть вторая меня врасплох, и у меня внут­ри побежали мурашки. Он шарил по карманам здоровой рукой, искал спички. Когда он, наконец, заметил меня, вид у него был почти испуганный. Он шагнул назад и для рав­новесия оперся рукой на стену. Его глаза раздевали меня, но почему-то мне от этого не стало неудобно, как бывало обычно; его взгляд показался мне знакомым, как будто я только что вылезла из ванны, а он ждал меня с полотенцем в руках. У меня задрожали руки. Его взгляд как будто искал во мне что-то завязанное, и ощущение развязываемого узла было немного болезненным. Тогда до Часть вторая меня дошло: я его знаю.

Я отвела взгляд и посмотрела на дорогу, пытаясь вспомнить, где я видела уже эти глаза как из спальни. Он продолжал смотреть на меня, и я, будучи не из тех, кто отклоняет вызов, уставилась на него в ответ. В кон­це концов, мы простояли минут пять, таращась друг на друга, а вокруг маленькими вихрями кружились листья, и я поеживалась в своей легкой одежде, а он приглажи­вал свои сальные кудри. Мы молча бросали вызов друг другу. По-моему, когда он таки направился ко мне, я могла бы вздохнуть и от облегчения, и от раздражения.

– Не дашь огоньку Часть вторая?

– Дам. – Я предложила ему единственную завалявшуюся спичку с комочком приставшей пыли.

– Спасибо. Ты врач?

– Нет.

– А можешь посмотреть мое запястье?

Я подумала, знает ли он, что мы в психбольнице, а не в приемном отделении.

– Я же сказала, я не врач. По-моему, ты перепутал, здесь есть приемное напротив, на той стороне... прямо...

– Я тебя знаю.

– Да? – спросила я с невольным любопытством.

– Ага. Ты дружила с Джоанной Маринелли.

– Типа того.

Я обхватила себя руками и запрыгала на месте, что­бы согреться, отрывисто затягиваясь сигаретой.

– Ага. Я играл в хоккей с ее братом, то есть с ее братьями. У тебя Часть вторая же есть младшая сестра, да? Она вроде как звезда беговой дорожки в средних классах?

Я кивнула.

– Да, я тебя помню. Ты иногда приходила на матч с Джоанной., и вы сбе...

– Ну ладно, хватит.

Он закурил и потянул себя за ухо, нелепо и красиво

улыбнулся мне всеми зубами. Тогда меня озарило кто же это такой.

– А ты... Сол, верно? У тебя теперь такие длинные волосы.

Он кивнул, вроде бы ему было приятно.

– У тебя и папа какой-то знаменитый. Пишет для «Сан». Он писал про ваши хоккейные матчи.

Улыбка сползла с лица Сола Он опустил глаза на свои рваные ковбойские Часть вторая сапоги Теперь уже никто не носит ковбойские сапоги, так чего ж я стою и думаю, что на нем они отлично смотрятся? Что это самые классные сапоги, которые я в жизни видела? И почему, почему у него такой вид, как будто я только что дала ему тычка в живот?

– Извини, я что-то не то ляпнула?

Сол покачал головой и потом, глядя прямо в серое небо, произнес:

– Точно, я сын Саймона Боуэна, – как будто признал свое поражение.

Он протянул руку, и, когда я ее пожала, между нами вдруг проскочила вспышка.

– Соломон, сын Саймона, – сказал он, снова широко улыбаясь.

– Жизель, сестра звезды спорта Холли Часть вторая.

– Жизель, – сказал он, и мое имя заполнило пространство между нами, – любительница хоккея и кок­тейля «Пурпурный Иисус" в девятом классе,

– Соломон, непобедимый защитник «Солнечной до­лины".

Я вспомнила, как в первый год в старших классах смотрела, как Сол гоняет по льду, дожидалась конца, чтобы мельком глянуть на него, когда он выходил из раздевалки с прилипшими ко лбу влажными волосами. 0н был один из тех немногих мальчиков этого возраста, которых я могла терпеть, который мне почти нравился. Я вспомнила, как однажды, пока мы с Джоанной ждали ее братьев в мини-вэне, я спросила ее, почему Сол никогда не бывает Часть вторая на танцах и вечеринках. Она сказала что-то вроде: во-первых, Сол по вероисповеданию иудей; во-вторых, он ходит в какую-то хипповую центральную школу, где круглые сутки все сидят и курят травку и изучают буддизм: а в-третьих, не кажется ли мне, что я перепила «Пурпурного Иисуса"

Чего никогда не говорят о любви с первого взгляда, или не любви, а увлечении, или как это вообще называется, – это то, что она приводит в ярость. В ту минуту, когда я стояла на холоде о дверях больницы, у меня появилось желание ударить Соломона в лицо, быстро и жестко. И пода­вила Часть вторая это желание, подумав, что и так свихнусь, все равно, уйдет он или останется.

– Можно угостить тебя чашкой кофе? – спросил он. У меня ушло несколько секунд на то, чтобы перестро­иться.

– Конечно, только как же твое запястье?

– А что запястье? – сказал Сол, суя сломанную руку в карман куртки.

– Разве его не надо показать врачу?

– Оно и так уже сломано.

В кафе я забылась и напополам с Солом слопала три печенья с кусочками шоколада, и мы смеялись, вспоми­ная хоккей и гостиную в доме Маринелли, желто-коричневую, в стиле семидесятых.

– Я слышал, – говорит он во время паузы, допив остаток Часть вторая черного эспрессо, – что ты то ли попала в больницу, то ли что-то в этом роде.

Моя улыбка вдруг превращается в посмертную маску. Я скалюсь так, что зубам становится больно. И вдруг вспышка: ее лицо в окне, отраженное в нашу сторону. Как я могла ее забыть? Как я могла забыть, что ношу ее с собой повсюду?

Ее лицо забинтовано. Глаза закатились, рот застыл в смехе. Пряди волос, похожие на электроды на лакричных ремешках, опасно разлетелись в стороны: они угрожают приклеиться к голове Сола. Она готовится вонзить в него свои зубы и высосать жидкость из его мозгов.

– Что случилось? – спрашивает он, дотрагиваясь Часть вторая до моей руки. – Извини, мне что, не надо было об этом заговаривать?

– Да нет, ничего, просто... Откуда ты узнал? Что про меня говорят?

«Все знают. Все знают, какая ты безвольная эгоистка».

– Ничего, Жизель, ничего плохого. Ты же знаешь, тут все друг про друга знают. Я услышал от брата Джоанны. Правда, мне очень жаль, я не хотел тебя расстраивать.

«Покажи ему».

«Нет».

– Здорово, что мы с тобой встретились.

Я встаю со стула, вешаю на руку куртку, не спуская глаз с ее отражения. Если я уберусь достаточно быстро, может, она и не запустит в него свои щупальца. Может, она его Часть вторая не отравит.

«Это все ради твоей же пользы. Я не хочу, чтобы тебя любили, только тогда, когда ты красива».

– А еще я слышал, что ты учишься на медицинском факультете, что ты лучше всех закончила курс и все такое, – говорит Сол, протягивая ко мне руку, в его голосе слышится отчаяние.

Я смотрю на его руку, как будто это грязный хвост какого-то зверя, – она на секунду повисает в воздухе между нами, над столом, потом снова падает. Я сжимаю губы и, чувствуя на них жир из печенья, пытаюсь выдавить свою знаменитую улыбку из тех, которыми мы с Солом ослепляли друг Часть вторая друга последние два часа. По всей видимости, улыбка выходит хуже некуда.

– Жизель, прости.

– За что? Ты совершенно ни в чем не виноват. Это ты меня прости. Я...

«Больно. Тебя тошнит. Ты выйдешь из кафе, завернешь за угол в ближайший переулок, и тебя вырвет».

Я всего то съела два печенья, на самом деле даже полтора печенья, ты же видела, это он заставил меня съесть целое. Мне уже лучше. Все нормально. Какое там печенье. Я могу съесть столько печенья, сколько захочу...»

– Стадион "Солнечной долины", субботний день, решающий матч. «Рейнджеры» проигрывают «Берлингвиллю» со счетом 3:5. Господи боже, какому-то тухло­му «Берлингвиллю». Они атакуют с новой Часть вторая силой. Вот он, маленький еврейчик, он не в лучшей форме после вчерашней бар битвы своего лучшего друга Барни, чуть-чуть перепил сладкого вина, ты понимаешь, что я хочу сказать. И тут этот здоровенный, откормленный на кукурузе арийский форвард подлетает ко мне по линии подачи. Такое впечатление, что каждый раз, как я поправляю шлем, он тут же оказывается у меня под самым носом, готовый накостылять мне по шее, он что-то говорит мне, что я не могу его пропустить. Просто не могу. Ты знаешь, что это было?

– О чем ты говоришь?

Она ретировалась. Ее пугает гортанный голос Сола.

– Мне Часть вторая с трибуны все время махали синие варежки.

– У меня есть синие варежки, – глупо говорю я.

Сол пристально смотрит на меня, он хочет, чтобы я осталась в этом людном кафе, где посетители наталкиваются на нас и бросают сальные взгляды, и девушка за прилавком в заляпанном молоком фартуке кричит, что она бы сделала лучшее в мире аллонже, если бы только ее на минуту оставили в покое. Все останавливается. То есть у меня были синие варежки. Теперь уже нет. Сол кивает, обходит столик и просовывает палец в шлицу моих брюк. Потом притягивает меня к себе. От него пахнет крепким кофе Часть вторая, дымом и мылом. Это такой незначительный жест, но все же бесконечно чувственный, это ощущение его пальца на моем кожаном ремне, когда другой рукой он натягивает куртку мне на плечи.

– Что случилось, синие варежки? Какой-то подлец тебя обидел?

– Что-то в этом роде, – бормочу я, у меня дрожат руки от выпитого кофе и оттого, что он стоит так близко.

«И как ты думаешь, скоро он все узнает? Скоро ты ему покажешь? Покажи ему, какая ты на самом деле».

Глава 6

Моя лучшая Подруга – Джен Маринелли, а иногда Жизель, но Жизель не считается. Я ношу школьную юбку выше колен, как Джен Часть вторая. Когда Жизель кончила школу, она отдала мне свою юбку с запахом и брошь, чтобы ее закалывать, и мне нравится ощущать тяжесть ее броши над ле­вым коленом.

Джен нравится Питер, высокий, застенчивый поляк с ямочками на щеках, а еще мне нравится Марко. Марко, разумеется, итальянец, но проблема в том, что ему нравится моя подруга Кэт, первая из девочек, которая два года назад в шестом классе, надела лифчик, и первая, которой начались месячные.

В Катрине помимо больших сисек и откровенного водянистого взгляда, есть что-то загадочное. Мистер Сэлери включил ее в волейбольную команду, а еще она запасная в баскетбольной команде Часть вторая. Кэт играет в обороне и это ей подходит, потому что она двигается не очень быстро, но мимо себя никого не пропустит. Кэт нравится играть, но заниматься в спортзале она не больно-то и любит.

А им с Джен обожаем. Сегодня Сэлери разрешил мне с Джен покидать мяч с парнями, пока остальные девочки занимаются гимнастикой на синих матах. У Кэт сегодня нет большого желания играть, поэтому она ссылается на месячные, и Сэлери разрешает ей посидеть на скамейке, но когда мы начинаем играть, она чудесным образом выздоравливает и принимается кричать. Одно­го у Кэт не отнимешь – вопит она будь здоров. Как только мяч оказывается Часть вторая у Джен или у меня, вступает Кэт. Я думаю, что даже Джен это нравится, хотя она считает Кэт кем-то вроде неумехи. Когда тебя подбад­ривают, это здорово, особенно когда ты чувствуешь, что никто не хочет отдавать тебе мяч.

Когда я снимаю школьную форму, переодеваюсь в спортивный костюм и потею и прижимаюсь телом к Марко, когда я выбиваю мяч у него из рук и отправляю через площадку, у меня такое чувство, что я снова могу дышать. Как будто я на улице, и бегу, и мечтаю, и как будто я почти свободна.

По какой-то глупой причине после спортзала я Часть вторая целый день не могу выкинуть Марко из головы, забыть, как он выглядит, такой загорелый, высокий – он один из немногих мальчиков, которые выше меня. На уроке биологии я пишу его имя на полях тетради, разукрашиваю завитушками букву «а», а на конце рисую большую и идеально круглую петлю «о». Я даже думаю признаться Джен, что он мне нравится.

Я все чувствую его тело, прижатое к моему, когда са­жусь за парту на уроке истории. Я думаю, что мне сде­лать, чтобы он обратил на меня внимание, потому что мы очень часто сталкиваемся. Иногда баскетбольные тренировки у мальчиков совпадают с тренировками у Часть вторая девочек, и, если одновременно будут матчи у девочек и у мальчи­ков, я могу подгадать, чтобы мы оба сели на один школьный автобус. Я думаю, как буду тренироваться в беге на дальнюю дистанцию и в кроссе и что я бы попробовала бегать с ним, хотя он спринтер, а я стайер. Я составляю список своих плюсов, причин по которым он обязательно должен встречаться именно со мной:

1) я симпатичная;

2) не такая надоедливая, как Джен;

3) спортивная (об этом можно еще много говорить);

4) у теня хорошие оценки по английскому и истории (ну ладно, по истории не всегда);

5) мне интересно с ним целоваться, держаться Часть вторая за руки и гладить его черные итальянские волосы, мне интересно познакомиться с его родителями, прийти к нему в гости и посмотреть телевизор, может, иногда сходить на каток.

Я обвожу эти сведения черной рамной, а Кэт входит в класс – она опоздала – и садится передо мной, на место, которое я для нее придержала. Я смотрю, как золотой крестик болтается между ее большими грудями, и понимаю, что Марко даже, не посмотрит в мою сторону, если обратит внимание на Кэт. Я опускаю глаза на свою почти плоскую грудь и пишу ей записку.

«Кэт, тебе нравится Марко? Ты придешь сегодня на соревнования?»

«1) может Часть вторая быть, 2) да», – быстро приходит ее ответ, написанный странноватым польским почерком, похожим на мамин.

«Р.S. Пожалуйста, ПЭЗ».

«Порви Эту Записку». Я комкаю листок, сую его в карман и наклоняюсь, чтобы посмотреть на лицо Кэт, на котором сосредоточенное, кроткое выражение. Я касаюсь ее мелированных светлых волос, касаюсь так легко, что она не замечает, и я прощаю Кэт, чуть-чуть прощаю, за то, что она уводит у меня Марко.

Глава 7

Для хирургической операции на открытом сердце производят срединный продольный разрез грудной клетки, рассекают перикард и обнажают сердце и основные кровеносные сосуды.

Урок сердца № 2: раны и потери

До Сола первый и единственный раз Часть вторая у меня были серь­езные отношения с Ив. Как и у Сола, который иногда морщится, когда я заговариваю о парнях – моих школьных приятелях, у Ив была способность нагонять на меня свою тоску. Мы с Ив были неразлучны три месяца, а по­том она уехала в Германию, а я поступила на медицинский факультет. Может, это покажется странным, но Сол напоминает мне Ив, которая начинала дуться, если я с кем-нибудь флиртовала. Когда я представляю себе, как мы в первый раз переспим с Солом, я почему-то не могу не думать об Ив.

В тот день, когда мы с Ив Часть вторая переспали в первый раз, мы ходили по бутикам в шикарном центральном универмаге. Она выбрала пару безумно дорогих бриджей для верховой езды и затащила меня с собой в примерочную кабинку.

– Ты что, ездишь верхом? – спросила я, пока она снимала футболку и джинсы. Я так и чувствовала, как глаза продавщицы прожигают дыру в двери кабинки.

– Нет! – Мои вопрос ее насмешил.

– Тогда зачем они тебе? Разве тебе не надо эконо­мить, чтобы платить за квартиру?

– Ты не согласна, что я привлекательна?

Я была согласна. Облегающие коричневые бриджи и жакет консервативного покроя подчеркивали ее талию. Хотя Ив одевалась и вела себя как панк Часть вторая, она была эстеткой и обладала превосходным чувством стиля: уж я-то знаю, она обожала меня одевать. Мне никогда не нуж­ны были деньги на саму себя, но вдруг мне стало ужасно жалко, что я пока еще не могу заплатить за эту одежду и другие нужные ей вещ


documentacstebh.html
documentacstllp.html
documentacstsvx.html
documentacsuagf.html
documentacsuhqn.html
Документ Часть вторая